вспышки в темноте


Светлый островок. Как бывает от прожекторов, которые забыли выключить на ночь в углу поля, покрытого ровным слоем газонной травы. Я сижу, обняв колени, в центре этого островка. И воздух вокруг такой температуры, что его наличие совсем не ощущается кожей, только иногда со стороны берега приносит холодный поток, расплывающийся, как пятно, захватывающее слои, расплывается по ткани. Почему я там и зачем — неважно. Совсем. 

Темнота вокруг не такая густая, она просвечивает, как калька, изломами чёрных зданий вдалеке и снопами древесных крон, сетями проводов… как нагишом, навыворот, и в ней ничего. Ни единого монстра, ни единого клада. Но есть ещё темнота, что очень густая и насыщенная собой… и в той, полупрозрачной темноте, она незримо помещается сейчас…  пока ее время… полупрозрачной темноты. Потом поместится в дневном свете. Поместится всюду, потому что Мир живой, и ему не избавиться от своей изнанки, как нам — от того, что мы есть… (вопрос вовсе не в том, что это тогда будет). Категории зла и добра оставлю далеко не здесь. «Темнота» — это лишь оттого, что в ней живого — тьма… (она сама). Клубами, шлейфами она вздымается от глубины до выси, она клокочет и стелется, дышит, шепчет, двигается, как подводные течения, так плавно, так стремительно, так пОлно, как никогда не повторить ничему отдельному… это жизнь, если бы жизнь была материей. Та жизнь внутри нас и вовне, та, которой хочется иметь в себе ещё больше, хотя она уже внутри. Потому что мы из неё состоим. 

Я видела ее тогда как визуализацию. В ней плясали вспышки. Незнакомые пути и далёкие существа… и если нужно описание глубины чувства — так рушатся империи, должно быть, пока сам остаёшься жив и видишь это. Как это сильно. Огромное потому что проявлено во все свои высоты. В мире такого не бывает — никогда не проявиться целиком… а тут, в визуализации — это так. Как тепло касается через языки пламени, так жизнь-отдельное касается через эту темноту… через себя-материю, которой в реальности отдельно не существует... 

Меня сметает потоком, который рядом, окатывает, как волной. Предлагает войти. Это внутренний выбор. То, что к себе призываешь из жизни. Из бесконечных вариантов. Кроме оси есть множество всего. Можно протянуть руку. К тому, что тебя приглашает, показываясь из темноты. Я тяну руку и отдёргиваю ее. Чувственный стопор. Какая же это тёплая темнота с мягко ложащимися узорами, стелющаяся по светлой кромке, дрожащая первоматерия в своих истоках и исходах через черно-каштановые волнистые шлейфы. 

НЕТ. 

Вернёмся в реальность. 

Я бревно, плывущее по течению. Где мои руки и ноги? Их никто не связывал. Сами вросли… в тело. Ничто мое не превратилось в древесину, и оболочка все также из мяса, самозарождающимся электричеством приводимого в движение. И душа на месте — это я и еще больше Меня. Так в чем проблема совладать со всем этим...? Просто… взять и сделать… смочь..? А делать что… а как и зачем… Между жизнью и мной как будто есть посредник — проходящее действие в преддверии действия меня в жизни, глотка, вздоха. Я ненавижу его совершать — все силы и концентрация в нем. Может, его просто не должно быть. 

Если бы мое нутро имело ещё одну антропоморфную форму, я бы взяла его за одежду и сильно и долго трясла, чтобы оно проснулось и, наконец, не пребывало в опостылевшей вязкой дремоте. Внутри себя работа тонкая, и даже работой это называть неправильно… только через тонкие грани можно всколыхнуть себя и заставить проснуться, а потом не засыпать вот так, когда не видишь ни снов, ни яви. И вовсе не потому, что ничего не происходит… происходит снаружи, касается или ударяет в глубину, но где ответная Волна… а… это она была, да? М…… Сколько пережитого. «Могу ли я смочь? Я хочу это». Без прочувствования. Просто «буду-есть», а не «буду внутри, буду этим, пропитаюсь и проживу, впитав, всем собой» (увы, не такого глагола). Для меня Впечатления — это что-то глубже, чем просто картинки из прошлого.

Нет, не в эту — в другую. Более объективную

Не помню, как нашла этот дом. В очередном, похоже, восторженном угаре или потому, что было «кстати» или «надо»… а может, бежала от чего-то (не к чему-то, точно). Внутреннее происходящее забывается. Можно запомнить мысль, событие, даже отношение к жизни, но нельзя это снова пережить. Прямо как «тогда». 

Маленькое открытие на подступах к «тайнам ушедших цивилизаций». Я не цивилизация, и эта моя жизнь равна вспышке. Вспышке в темноте. Где спичка догорает медленнее, чем вспышка гаснет. Мое прошлое покрыто густым туманом на расстоянии вытянутой руки. В нем бесспорно много мистики, сложившейся из фантомных касаний прежних событий и чувств и моих нынешних соображений об этом. Чем больше я отдаляюсь от развёрнутого узора, тем скорее он превратится в пятно, и память попытается воссоздать узор… воссоздаст другим. (Память — тоже творение). Удивительные особенности неповторимого восприятия, меняющегося с каждым мгновением очень непредсказуемо. Фильтр, через который я вбираю информацию… а ведь это было со мной, даже не с чем-то другим. Всюду туман. Объективная реальность никуда не исчезает в нем. Не исчезает и правда. И волшебство — часть объективной реальности — тоже. Все это — вне тумана. И все же всюду влажный туман. 

О доме… Малый дом внутри большого дома внутри очень большого дома. И все — не Дома. Этот дом надевается не кожей, а всем существованием на нутро. И теперь нет такого, что отдельно он, отдельно ты. Это одно и то же. И мышление стирает память, чтобы заново ее приобрести. Нет продавца, нет контракта, но соглашение существует. С собой. Эти узы крепче любого договора. На них не действует страховка от стихийных бедствий. И сбежать, как с корабля, прыгнув в воду, невозможно. Сплетается намертво. До смерти. (Это называется не родиться, а воплотиться).

На протяжении жизни учишься воспринимать не «оно» и «я», ощущаешь все равно отдельным, но любое проявление теперь — через это. Не сочлось? Ну..! Это дом, в самом прямом смысле. Большие дома мельтешат от того, как часто можно менять их, а малый дом, вплотную к внутреннему… как очень большой дом, дом общий, который нельзя сменить в течение определённого срока (понимай, как хочешь — путешествие или ссылка)… дом, который ни с кем  не делишь, кроме себя. (И кучей фантомных шерохов). Смотришь через стену, а вокруг не дома с душами, а люди, целые, живые. А ты — дура в немом доме. И это расстройство и слабость.

В моем доме есть стена, по которой течёт мёд, и через открытые окна туда может влететь любая тварь и искусать меня до беспамятства или отчаяния (зависит от размера твари). Стену не снести — основное правило обращения с подобными домами — осторожность (!) — особенная, не обыкновенная, как с чем-то попросту хрупким. Ворожишь на доме, ударяет в тебя. Пуф. Как вышивать у себя на спине. 

И между половицами — щели, в которых воздух сквозит, как непререкаемая, вечная суета. Я ее не чувствую, а она в воздухе. Я куплю ароматизатор-ёлочку, как вешают в машинах, и вырастет чертово подобие ёлки, разложившись на стене пропалинами, как мох… (это не чужое приживается, будто мое — скорее что-то своё просыпается через это- своё, притом, не для меня, а для дома). Части дома скашиваются относительно друг друга… взять бы и вынести себя наружу и выбросить, как голубя из ладоней — лети. И улететь. Иногда до безумия очень близко. Моего собственного. 

Гости не приходят. На счастье, иначе заберут дальнюю комнату: в этом доме соседствовать ни с кем не рекомендуется. По ночам отъедят части, и убирать одной за всеми, потому что только ты — этот дом (на конкретную жизнь), а они — вовсе нет. Вечеринки с друзьями отменяются: друзья ждут возвращения в местах, которые отсюда видны красным заревом на небе.

В большом доме не походишь голым ни при своих, ни при посторонних. В малом доме не из-за гостей, а из-за себя не могу обнажиться. Нет никаких зеркал и ощущения, что стены смотрят… но есть ощущение отстранённости и принципа: не в этой жизни. Искажающий тут воздух, а не стены. 

Иногда я кружусь по комнате со светлыми голубыми обоями и открытыми окнами, откуда пахнет лавандой и богом… чтобы моя голова закружилась тоже, и весь воздух пошёл искрами. И дом задрожал, и его части встали на место. Иногда я беру на себя инициативу так умело, что все восстанавливаю на щелчок. А потом — все снова вкривь и вкось. Хочется выйти прямо в эти окна, но нельзя. Дом такая тихая, приветливая тюрьма… почти удобная, почти роскошная. В той степени, в которой хочется смеяться и плакать от бессилия. Потом комната переворачивается, и я падаю в воду — ее кромка вместо потолка. Все успокаивается: как когда вечер ложится на руины. 

В моем доме большая лестница, белая, уходящая в глубокую воду, а границы этой воды — неизвестны, но вдалеке нет горизонта, только белое. Стена оно или бесконечная даль — отсюда не различить. Я люблю туда приходить, потому что все, что касается этой воды, оживает творением. Любые круги, на ней нарисованные пальцем, горят золотом, испаряются, и идёт дождь, где каждая капля живая. Это может быть бесконечно красиво, и все же не в той степени живо. Я не в той степени жива, даже когда включаюсь до предела. 

Хотела бы я описать в моем доме все так, чтобы вмиг оно таким стало, но ничего диковинного там нет. Самое диковинное, наверное, я. Впрочем, для меня диковинное то, что, как говорится, «настройки по умолчанию». 

В большом доме не плачешь, потому что плачет сам дом. В малом доме  плачешь самим домом, и боль через куда большие площади выплывает к сознанию размытая… все размытое. 

Я так поссорилась с собой (и неважно, в чем зерно ссоры — давно уже поросло отдельной субстанцией). Комнат много, разных, негеометричных, с множественными выходов на чердак по разным углам — но на чердаке… промолчу. Я закусываю губу и сдуваю прядь с лица, стою, уперев руки в бока, и почти безмысленно думаю: «Чего это ты? Стой, чего это я». Свойства видимого света зависят не только от света, но и от призмы, которая его преломляет. 

Снимите с меня эту кожу и этот разум — прошу. Я никогда не жила так подолгу в одном доме. Но стены не унимаются, они не знают конца и начала. Они просто есть, и не их воля на то, когда ветер и вода окончательно сотрут их в порошок и смешают с песком на полу. И можно будет уйти. И не моя, потому что я Уважаю.

Я лежала в долгом сне, положив руки на живот и не закрывая слепосмотрящих глаз. Сознание смотрело не через глаза. Потом меня дёрнуло, как молнией, и глаза после пары морганий стали зрящими. На время. Я огляделась: мой дом был охвачен пожаром. Доски, и камни, и стекло горели будто изнутри. Никто не принёс искру, не пустил тайком пламя. И я этого не делала тоже. Дома самовоспламеняющиеся. Есть вещи, в которые не хочется верить до самого последнего момента, даже когда правду размазывают у тебя по лицу. Я не носилась с вёдрами воды, не билась о стены в тщетных попытках вырваться. Просто стояла посреди комнаты, в которой обычно танцую, и у меня внутри мягко дрожало. И, будь у наших душ органы, зашлось бы сердце. Я внезапно стала такой… собой, проснувшейся. Горит дом, который нельзя покинуть. То, через что проявляешься в этом мире. Горю я, и бежать мне некуда. 

Это было уже давно. И с тех пор циклы повторялись много раз. Я много раз спала и до сих пор просыпаюсь с трудом: нужен внешне-внутренний толчок (как надоело). На пепелище растут и цветы, и хвощи, и… Стены только не растут, полы не растут и лестницы. В некоторых местах всего этого больше нет, дом мой уменьшился. Хорошо, что степень свободы не измеряется площадью жилища. Я скучаю по садикам, которые выросли мне в подарок от себя, по мостикам через комнатные речки, восковым фигурам и складикам с хламом (по ласковому, уютному хламу как не скучать). Зато входы на чердак в безопасности. Входы не горят: входы — это дыры в Другое. Все же это только дом, пусть он — я. 

В моем доме часто играет музыка, и через отсутствие стены молочный свет проникает каскадами и плоскими лучами. Как-то, пытаясь в очередной раз что-то слепить из пепла (во сне мой лунатизм часто приводит меня к таким занятиям) я забрела на чердак. На чердаке есть большое озеро, в которое можно окунать голову и чувствовать. Но лучше смотреть на потолок, где вода рисует картины отражением на камнях — как в кинотеатре. 

В доме до пожара фотокарточки и мемуары были разбросаны повсюду. Теперь так тоже: они не горят (или огонь был недостаточно сильный). В эти мемуары сам дом записывает все, что происходит. Вовсе не выборочно, и книги иногда прошиты болью и неприязнью. Любая гордая душа отвергает не своё. То, что в себе не хочет. То, за что стыдно, по ее меркам, даже если окружающие находят это увлекательным. Я теперь тоже нахожу. Это еще одна жизнь, которая не может сделать меня меньше мной. Даже воздействием того, что меня «убивает». К опыту любого взаимодействия, к ошибкам, заведшим меня на тупиковые дороги, к неприятным ситуациям, которые отгремели над головой прежде и ушли, как гроза, погромыхивая порой издалека, к событиям, пережитым «не так», к просыпавшемуся безвозвратно песку и убежавшей воде я отношусь с теплотой прожившего это существа, но теперь, когда они в прошлом, уже наблюдателя. Свет не поймать, а жизнь невесомей света.

Я сижу, слегка откинувшись назад, и, запрокинув голову, смотрю с удовольствием на кинофильм о пройденном в этой жизни (как найти домашние плёнки). Обо всем, что больно и неприятно, что хорошо и уютно. Я смотрю и улыбаюсь. Внутри болит. Всегда. И я никогда не повторю то, что совершила по глупости или ошибке, что стечением обстоятельств не могло пройти иначе. А то, что было, — уютные мемуары. Вижу их, пока я здесь. Не знаю, что со мной случилось. Вправду, сдвиг, быть может. Но в конце концов, что есть хорошее и плохое на уровне такого тонкого существования, где только ты и ты? 

Обсудить у себя 17
Комментарии (0)
Чтобы комментировать надо зарегистрироваться или если вы уже регистрировались войти в свой аккаунт.

Войти через социальные сети:

Mao Rushifa
Mao Rushifa
сейчас на сайте
Читателей: 429 Опыт: 1307.33 Карма: 62.4177
Я в клубах
P i e c e s Администратор клуба