если его не убить, он проглотит тебя


Если его не убить, он проглотит меня. И мне придется убить.
Переворачивается внутри: так происходит конфликт абсолютного милосердия, что для меня распространяется далеко за пределы живых существ, и его нелепого воплощения.
Я должна жить, не только собой и для себя, но Тем и ради Того, что за пределами здорового эгоизма.

 

Он пришёл в чёрный замок, в котором я всегда была. Вытек из цвета стен, когда Воздух источал музыку и свободно гулял через открытые окна. Огромные окна, раздвинувшие каменные стены. Мне это так подарили. Вместе с лунными часами, потому что в таких мирах луна светит ярче солнца. Часы без засечек и со святой водой внутри. Она не была святой, когда только набиралась из камня. По стенам течёт вода… просто вода. Не кровь земли. Пожалуйста, не кровь… Эта вода стучит, звенит, и камни шепчутся с нею. 

Он ничего не делал сам. Только шептал. Только втягивал попавшие в меня стрелы чуть глубже. И незаметно толкал мою руку, когда она делала расклад на камнях. Он только намекал, и я пугалась сама. Он ничего ещё не просил, когда я увидела его. Когда пожалела, хотя он не был ещё живой. Когда кусала себе запястья и подносила их его маленьким молниям. Он пил кровь нехотя и нехотя становился живой. Дело в том, что он давно уже был внутри груди. И я беседовала с его сознательной тенью. Предательство?.. умоляю. Нездоровое материнство… не нужно быть наивной, заносчивой и нездорово милосердной. 

Я боюсь вести свою руку, когда в ней есть сила… образы красные и теснятся на полу. Он толкнёт мою руку. Он убьёт того, кто Дорог. Я убью… Я запру себя. Я запру и забуду, что это было, напоминая себе тысячу раз, пока не родится миф. Пока я не буду помнить только то, что за мифом ничего не стоит, кроме чаяния. Я откажусь от Настоящего, но буду  о нем в подробностях вспоминать, украдкой касаться, чтобы он туда не проник. Меня нет. Есть только сказки обо мне, слышишь… кусай меня и ешь меня. Ты ешь душу, которой не существует… (какая же я глупая).

Во мне была жизнь: я помню ее, как океан света. И моя душа была этим светом. Очень ярким, подсвечивающим изнутри все, чего касалась (хотя о таком не принято говорить). Настолько, что я уже не верю, что это была я. Только ядро осталось то же… ядро не истерлось. Эти лучи были как живые нити, и сияние говорило с Воздухом на одном языке. Так просто было, и я никогда не задумывалась, отчего могла это. Наверное, это просто была я. Но каждого можно сожрать. И каждый может сожрать себя сам, откусывая по куску так, что вначале даже смешно. Даже Л. когда-нибудь умрет. 

Мой главный грех — это гордыня. (А он написал «уныние»). Я забыла, что родилась всего лишь в эквиваленте. На моем надгробии я высеку: «Это сделал никакой не бог». Потому что он так хочет. И это будет неправда. Я — огарок, истлевший до хребта. И до сих пор слишком горда, чтобы выйти к помощи. Потому что даже так я ещё Я. До самого конца. Даже когда мне вырезали глаза, и когда я выпила свой грудной центр. Не отвечай мне, земля. Не подходи ко мне, Отец. Не слушай меня, Мир. И, освещая меня, как убогий пример своего милосердия, не жди, что выйду из темноты. Я останусь сидеть, прижатая камнем изнутри. И лучше никого ко мне не приводи. Я так устала и так запуталась, что съем любого, кто придёт. И буду есть очень долго, чтобы как можно больше тёплой крови было на моей коже. Чтобы она меня грела, остывая. Ничья жизнь не коснётся меня. Я съем, смотря в душу, и прокляну себя. Вырежу у себя на груди их глаза. Много глаз, будто бы они видят. 

Я сама уже почти поверила в эту кровожадность. Больше не вижу границ. Наверное, потому что их почти нет. Наверное, потому что мы неделимы. И он стекает кровью у меня изо рта, течёт кровью по ногам и примешивается в слезы. Мне кажется, он течёт внутри меня вместо крови. Он выходит из меня он и воплощается в иллюзию собеседника. Он берет меня за руки, и мы с ним танцуем. Его масса почти больше моей. И как я могу представить, что его нет?.. одиноко… одиноко. Он надевает разные лица, потому что может быть, чем угодно, ведь у него самого нет лица. Он прятался за мужским началом во мне, почти — за моим братом. И он надел твоё лицо крепко-накрепко, Д., потому что ты был у него первым. Ведь это ты сказал мне вслушаться в него глубже, сказал, что он и есть настоящая я. Тебя к тому моменту уже сожрали твои такие же. 

Как крошечное чёрное семя, выросшее в живую склизкую тьму, смогло сделать это со мной? Со мной. Со мной! Со Мной… я его растила… я растила его. 

Терять себя можно снова и снова. И даже тогда, когда кажется, что ниже нельзя не упасть. Дно и Высота раньше были для меня только Порталами. Но он научил меня, что край — это не более, чем абсолютный предел, а я всегда была на краю. «Вглядывайся в темноту, он говорил мне, и ты не увидишь ничего, кроме своего лица. И Того, что тебе  «недоступно». Если вы не верите в «демонов», не верьте. Там, где они есть, уже нет вас. И меня почти нет. 

Я сижу на полу. Мы закрыли окна тканью. Сейчас я вижу, что это не ткань, а живая кожа. Моя. Мы с ним часто говорим. Я вожу пальцами по полу, кровью рисую вялые картины угасающего сознания, и он думает, что я с ним не спорю. Он обвился вокруг моего хребта. Его власть, неправда ли? Он почти прав. Я убрала все зеркала. Живые говорящие зеркала, потому что они показывали мне, несколько я больна. И ушла в темноту отшельником. Не загнанная. Нет. Ушла добровольно из домов, где скрипят половицы, а перед каждой дверью неприятно сосет в груди. 

Он ещё помнит, кто я. Помнит лучше меня. Так, что я уже совсем ни во что не верю. Он помнит тщетные битвы, что я вела с ним. Помнит, как я вскрывала себе грудь, чтобы достать его, выжигала себя изнутри, чтобы сжечь его, он помнит, как весь этот замок дрожал от бушующих энергий. От моей ярости. Отчаяния. Моих атак, когда я одерживала победу до первых сумерек, из которых он приходил снова, выглядывая из дыры на моей спине. И в сумерках я видела, что у меня стало на одну руку меньше, и мечи пронзают мою грудную клетку, а он обтекает их, неповрежденный. Но он помнит не только это. Ещё он помнит, что меня можно только убить — вот тогда я сдамся. Что у меня нельзя полностью забрать волю: она вырастет снова, даже если ей придётся расти Снизу, практически из грязи. Он знает, что, когда я вытираю кровь с губ и встаю, замок будет дрожать снова. И он чувствует страх. Такой же, какой чувствую я. Он внутри меня говорит мной: «ты не хочешь остаться одна, ты все потеряешь, если убьёшь меня, потому что я вобрал в себя все твоё, я твой друг, я твой демон». Он знает, что он не демон (демоном его сделала я). И знает, что я вникаю в каждое его слово сознанием, но что-то в моем нутре сломать и проглотить нельзя. Он водит липкой рукой у меня по затылку, до мерзкого зуда, он отламывает корки от раны на груди.

Он помнит Меня той, какой я была, когда он только пришёл (и видит меня Такой, какой я могла бы Стать): нельзя инвертировать то, что не видишь (а такие, как он, не создают с нуля: они работают на том, что есть). Он чует, что, пусть у меня срезано лицо, и я шатаюсь от слабости, вкусное во мне ещё есть. Потому он и тут. Меня нельзя уронить и выпить. И чтобы укусить меня глубже, со мной снова придётся драться. Он знает, что мне почти нечего терять в себе, что скоро я зайду за границу страха. Знает, что всерьёз мы никогда не были на равных. 

Он помнит, что Вода в часах не была святой, пока ее не внесли сюда. Он чувствует, как встает Волна. И эта волна — не он, ни одна из волн ни его, пусть все они несут его в себе.  

---

У этой повести нет морали и смысла. Как в жизни. А ещё, у неё пока не написан конец.

Я ещё тут, слышишь, моя пиявка, сотканная из всасывающей пустой темноты, переваривающей все в дерьмо. Я ещё тут, и я могу перегрызть твоё горло, как ты перегрыз мое. И на девятом круге нашего общего ада один из нас сдастся. Но помни: огонь в этом аду сделан из меня, пусть все вентили открыл ты, а не я. 

(И если я сгорю в своём же огне, потому что моя воля будет уже не моя, это будет самая нелепая смерть из всех, что ты видел потенциальностью, держа мою новорождённую сущность у себя на руках, Папа). 

---

Я облекла поток в те слова, что подбросил он (нет, это не голос в голове, и он неживой). Возможно, в те же образы. Но он недоволен: кусает агрессивно мой затылок и смеется толчками в груди, как будто голосами людей. Потому что его словами было сказано то, что хочу сказать я. Просто я, не опьяненная им. 

Обсудить у себя 15
Mao Rushifa
Mao Rushifa
сейчас на сайте
Читателей: 429 Опыт: 1307.33 Карма: 62.4177
Я в клубах
P i e c e s Администратор клуба